стсмьмбьм
http://podvignaroda.ru
http://podvignaroda.ru
четверг, 12 января 2017 г.
Новосибирск, Ложок и Нарым на карте большого террора
Новосибирск, Ложок и Нарым на карте большого террора
http://tayga.info/135094?utm_source=infox.sg
30 Июн 2017, 10:06
Самая крупная из массовых операций против «антисоветских элементов» готовилась в июне-июле 1937 года, а началась в августе. К 80-летию «большого террора» Тайга.инфо приводит воспоминания репрессированных в Сибири, их потомков и соседей, а также мнения историков о сути явления, унесшего миллионы жизней советских граждан.
Пересыльная тюрьма НКВД, Новосибирск
Историк Алексей Тепляков
«Новосибирск в довоенное время был административным центром всей Сибири, а затем — Западно-Сибирского края, соответственно, здесь находились центры карательных структур, и поэтому Новосибирск — это место, где вели следствие, мучили и казнили людей со всего региона. В Новосибирске было несколько тюрем, и следственно-пересыльная тюрьма №1, построенная в конце 20-х годов, была самой крупной. Она была постоянно переполнена.
Это была общая тюрьма, и большую часть тех, кто через нее прошел, судили за обычные преступления, спектр которых в коммунистическое время был широким. Но значительную часть, особенно в пик репрессий, составляли люди, осужденные по политическим статьям, которые содержались в невероятно мучительных условиях, которые создавались сознательно, чтобы подвигать людей подписывать то, что от них требовали следователи.
Неизвестно, сколько там погибло людей, прежде всего, от голода. Что касается самого здания тюрьмы, то это, конечно, настоящий памятник мучительства и мученичества».
В начале 2012 года областное правительство продало участок вместе со зданием частному застройщику. Через несколько месяцев здание снесли, несмотря на протесты общественников. В мае 2013 года рабочие, роя котлован на стройплощадке, наткнулись на «множественные человеческие останки», относящиеся предположительно к 1930–1940 годам. Работы приостановили, а останки изъяли следователи. Об результатах экспертизы и судьбе костей СК РФ по Новосибирской области так и не сообщил, часть останков отдали обществу «Мемориал». Строительные работы возобновились
Дочь репрессированного Галина Кучина
«Меня однажды пригласили в КГБ и дали дело моего отца, Томчикова Николая Лаврентьевича, который был обвинен в том, что является резидентом японской разведки. И для того, чтобы доказать, что он являлся резидентом японской разведки, к нему „пристегнули“ еще 26 человек. Вот у меня документы есть. Следственное дело №3573 от 07.02.1938. Отделом УКГБ УКГ ВД по Новосибирской области вскрыта и ликвидирована шпионская диверсионная резидентура, созданная японскими разведывательными органами, в составе 26 человек. Взяли их в феврале.
28 марта вышло постановление о том, что они признаны виновными, 26 человек, и 21 человек подлежат высшей мере наказания. Выписка из акта НКВД, протокол 450: приведено в исполнение 16 апреля 1938 года, город Новосибирск, исполнитель Матюшов. Я хочу сказать о том, что в том подвале единовременно расстреляли больше двадцати ни в чём неповинных людей. У меня есть извинительное письмо, коротенькое — дело моего отца рассмотрено коллегией военного суда в 1957 году и отменено за отсутствием состава преступления, а мой отец реабилитирован посмертно».
Нарым, Томская область
Семейная история
«Тогда только Революция началась, коллективизация и всякая ерунда, а бабы Лены родители были зажиточные, все свое у них было, и мельницы, и батраки. Их начали тревожить, и им надо было срочно поженить бабу Лену и деда Сидора, потому что он из простых был. Они, не спрашивая, ее отдали за него. Прожили немножко совсем, как их все равно сослали с Украины на Алтай. Но если человек любит работать, то он везде работает. Они и там быстренько дом сколотили, пятисенник, крыльцо высокое, большое. Построили опять свою мельницу, одну лошадь купили, вторую, корову, свиней парочку — уже опять зажиточные.
Однажды прапрабабка Лена пришла домой и увидела, что на ее высоком крыльце по-хозяйски стоит чужой мужик в кожанке. „Ну, чо, кулачка, собирайся, поехали“ — „Куда?” — „Этот дом теперь мой, я тут буду жить“. Посадили в бричку и увезли. Одна из сестер, Таня, по пути сбежала, деда Сидора забрали „как врага народа“, потом он вернулся, а остальных — в Нарым. Мешок сухарей у них с собой был.
«В ОДНОМ ПОСЕЛЕНИИ БЫЛО НЕ МЕНЕЕ 300 ЧЕЛОВЕК, МНОГО ТАМ И ВОРОВСТВА, И УБИЙСТВА, И ПРОСТИТУЦИИ. ОСТАЛИСЬ В ЖИВЫХ ТОЛЬКО БЛАГОДАРЯ БОГУ, СТОЛЬКО ОНА МОЛИЛАСЬ И ДЕТЕЙ ВСЕХ ЗАСТАВЛЯЛА»
Больше месяца ехали. Вагоны телячьи, холодрыга. И потом где выгрузили — там и поселок. Приехали — уже осень была, баба Лена сразу давай землянку рыть, маленькие ребятишки пошли за ягодами, грибами. Рыбачить нечем было, так мама подолом ее ловила, — почему-то смеется, вспоминая рассказы своей бабушки, баб Нина. — В одном поселении было не менее 300 человек, много там и воровства, и убийства, и проституции — все было. Баба Лена говорила, что она и дети остались в живых только благодаря Богу, столько она молилась и детей всех заставляла».
Историк Алексей Тепляков
«58-я статья — это еще и так называемое „раскулачивание“: репрессированное крестьянство. Порядка 2 млн человек было сослано в страшные условия. В леса Томской области, Восточной Сибири, Архангельской, Вологодской областей, Казахстан, Урал. Там были места ссылки. В начале тридцатых годов бывало, что умирала основная часть ссыльных. А в целом погибла четверть сосланных крестьян. Это вот цена раскулачивания — полмиллиона погибших. В 1937–38 годах расстреляно было 750 тыс. примерно. В войну только военнослужащих было расстреляно 160 тыс.. Конечно, были всякие дезертиры, но в основном это были не только те, кто за воинские преступления осужден. „Особисты“ зарабатывали себе звания.
На сайте Министерства обороны размещен проект „Подвиг народа“, и там выложены награды военнослужащих с описанием, за что они получены. Там есть такие награды — „Выполнял публичные расстрелы, что оказало мобилизующее воздействие“. Или „Предотвратил попытку дезертирства, раскрыл организацию среди солдат, которая готовила переход на другую сторону”. Наверняка эти дела были потом пересмотрены, но награды назад у „особистов“ не отбирали».
Феофила Былина, жительница села Назино Томской области
«Я происхожу из коренных русских жителей этих мест. В 1933 или 1934 году мы жили в деревне Амбары в 35 км от Назино. По деревне ходили разговоры, что весной, по большой воде, на остров против села Назино вывезли 2–3 баржи с заключенными.
Выше Амбаров в Обь впадает таежная речка Амбарская. На ней в тот год рыбачили старые рыбаки из бригады Барышева. Однажды, у избушки на Амбарской они случайно оставили собаку Барышева Дружка. Барышев попросил товарищей, поехавших за инвентарем, покричать собаку. Когда они приплыли на место, то отвечать им стал женский голос. Рыбакам сделалось не по себе. Они пошли на голос и увидели, что по берегу ходит девушка. Они спросили, как она сюда попала, и в ответ услышали: „Нас шло четверо. Кто сколько смог, столько и прошел, лег и кончился. А я дошла до этой избушки, остановилась здесь и ела старую рыбу из затора (натянутой мережи), тем и питалась. Завезли нас на остров весной, по большой воде. Теперь спасаюсь от верной гибели, пошли искать железную дорогу“.
Девушку отвезли в Амбары. Кто картошки дал, кто хлебы, кто молока, и повезли на пристань. Потом она попала в Александровскую больницу. В то же лето на остров приезжала московская комиссия. Сюда попала жена какого-то большого начальника. В состав комиссии входили военные. Они сказали местному начальству: „Живых или мертвых предоставьте!“ А людей уже не было. Сколько их потонуло, умерло с голоду! Старики рассказывали, что невозможно было ходить на Обь за водой или полоскать белье — такой стон стоял на острове. Со стороны старого Назино заключенным возили каждый вечер муку, каждому по кружке. Таково было их питание. Рассказывали, что накануне разбирательства с женой начальника ей отрезали груди дошедшие до людоедства заключенные, и она сошла с ума».
Лагерь строго режима в районе Ложка, Искитим
Директор Новосибирского краеведческого музея Андрей Шаповалов
«В тридцатые тут был большой ОЛП-4, около 30 тыс. человек прошло через этот лагерь: женщины, уголовники, политические. Сидельцы работали на открытых рудниках — добывали известняк. Пара месяцев — и легкие превращались в лохмотья. По сравнению с Томском Новосибирская область не так участвовала в сталинских репрессиях, но вот в Ложке все пропитано кровью: тут много оврагов, по которым расстреливали людей, а потом даже землей не присыпали.
К ОЛП-4 были приписаны сельхозугодья, и работать в полях считалось раем по сравнению с рудниками. Но заключенных кормили себя сами — что вырастили, то и ели. И было правило: кто не работает, того не кормят. И если заключенный тяжело заболевал и работать не мог, то все. Больные иногда подползали к кухне, чтобы слизывать оставшиеся помои. Поэтому попытка епархии обустроить тут храм и святое место справедлива как дань памяти жертвам репрессий».
Вера Лазуткина, заключенная ОЛП-4
«В 1937 году я жила в Новосибирске. Работала на заводе „Большевик“ обойщицей. Начало 1937 года для меня было радостным: родилась дочь. Мы с мужем были счастливы и не могли нарадоваться на своего первенца. Но неожиданно вся наша жизнь была разрушена в один миг. 28 июля к нам на квартиру пришли двое мужчин. В это время я собиралась кормить грудью свою крошку. Они сказали, что меня вызывают в органы минут на 10—15 и велели поторопиться. Я передала дочку племяннице и пошла с ними, надеясь скоро вернуться. Не знала я и не ведала, что навсегда уводят меня от ребенка, которого я не успела покормить, на всю жизнь лишают ее материнской ласки, отнимают счастливое детство.
15 сентября вызвали меня первый раз и зачитали обвинение во вредительстве и антисоветской агитации. Дали подписать. Тройка УНКВД по Западно-Сибирскому краю осудила меня к 8 годам лишения свободы. На 4-м лагпункте (каторжный лагерь ОЛП-4 в Ложках), где мне пришлось отбывать срок, перед женским бараком было подвальное помещение. Каждый день со всего лагеря в него сносили умерших. Было их очень много.
Через два дня приезжали подводы и загружались трупами. Сверху из забрасывали соломой и увозили из лагеря. С наступлением весны нас стали выводить из зоны под конвоем на весенне-полевые работы. Копали лопатами большие поля. Боронили, сеяли, сажали картофель. Все работы выполнялись вручную. Так что руки наши женские все время были в кровавых мозолях. Отставать в работе было опасно. Грозный окрик конвоя, пинки „придурков“ заставляли работать из последних сил.
Я была настолько убита горем и истощена физически, что даже не верила уже, что смогу пережить этот ад. Так оно и было бы, если бы не случай, который свел меня с хорошими людьми. В бараке, со мной рядом поселились две женщины-москвички. Лепешкина Лидия Ивановна — зоотехник лет 60-ти и медсестра Бакум-Соловьева Вера Ивановна. Они-то и помогли мне выжить. Они уверили меня, что я ни в чем не виновата перед государством. Что правительство разберется, и ради грудного ребенка обязательно освободят меня. Этой надеждой я и жила все время. Святая простота.
Находясь сами на краю пропасти, в трудном безвыходном положении, эти женщины не теряли самообладания и старались утешить, отвести беду от другого.
(Храм в честь Новомучеников и Исповедников Церкви Русской рядом со Святым источником на месте ОЛП-4, фото Яны Долганиной)
Однажды моих утешительниц вызвали в оперчасть и больше я их не видела. Потом был зачитан в бараке приказ о расстреле Лепешкиной за то, что два сына ее учились за границей. Куда делась Бакум-Соловьева, мы так и не узнали. Вот так я встретила и потеряла двух хороших, душевных людей, чей пример и образ навсегда останутся в моей памяти. Мне очень хочется сказать сыновьям и родственникам Лепешкиной Лидии Ивановны, Бакум-Соловьевой Веры Ивановны, (если они живы), что их матери были людьми большой души, чистыми, добрыми людьми, которыми надо гордиться. Тяжело переживала я эту утрату. Ведь эти женщины не дали мне погибнуть и потерять веру в жизнь и добро»
Профессор кафедры отечественной истории Гуманитарного факультета НГУ Сергей Красильников
«Сталинизм — это идеократический режим военно-мобилизационного типа, надстроенный над разноформатными социально-экономическими укладами, начиная от капиталистического и кончая, условно говоря, тем рабовладельческим, который был при сталинской системе Гулага. И все это сцементировано идеологией и тем, что называется социальной мобилизацией. Сталинский режим, и большевистский в целом, вышел из первой мировой войны. Это концентрированное насилие. И далее он воспроизводил эту матрицу, усиливая определенные стороны насилия.
Подготовила Маргарита ЛогиноваВ материале использованы фото с сайтов prihodlojok.ru, vk.com/otgoloski_nso, kackad.co, rodinoved.ru
80 лет начала Большого Террора -02 Июля 1937
80 лет начала Большого Террора_02 Июля 1937
https://www.gazeta.ru/science/2017/07/02_a_10757891.shtml#page1
Выписка из протокола заседания судебной тройки при Управлении НКВД СССР по Московской области об осуждении С.А. Алексеева к расстрелу. 14 февраля 1938 г.
Выписка из акта о приведении приговора С.А. Алексееву в исполнение 17 февраля 1938 г.
https://www.gazeta.ru/science/2017/07/02_a_10757891.shtml#page1
— Сегодня исполняется 80 лет с выхода постановления Политбюро об «антисоветских элементах». Можно ли с него вести отсчет Большого террора 1937–1938 годов?
— Это очень важный документ, с которого началась подготовка главной массовой операции Большого террора — так называемой «кулацкой» операции. Уже 3-го числа постановление передали наркому внутренних дел Николаю Ежову, и он отправил в регионы директиву о его выполнении. Получив директиву Ежова, в регионах начали срочно перебирать картотеки НКВД и собирать данные о числе «антисоветских элементов» с разбивкой по двум категориям.
Наиболее враждебные элементы предполагалось подвергнуть аресту и расстрелу, менее активные — выслать.
Также в регионах готовили предполагаемый состав «троек», которым суждено было на время операции взять на себя роль суда. «Тройка», как правило, состояла из начальника УНКВД, первого секретаря ЦК, край- или обкома партии и прокурора района, края или республики. Этим людям в разгар массовых операций Большого террора предстояло решать судьбы людей.
В один день «тройка» могла осудить 200–500 человек, а были случаи, когда и больше 1500 человек.
Когда 30 июля вышел печально известный приказ №00447 за подписью Ежова — «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», — разбивку по категориям несколько ужесточили. Первая категория теперь означала расстрел, а вторая — 8–10 лет лагерей. Да и цифры о числе «антисоветских элементов», присланные из регионов, были изменены. В центральном аппарате НКВД над ними поработали: кому-то сократили, кому-то увеличили. А главное, во всех случаях в итоге округлили. Эти цифры должны были стать лимитами на арест в каждом регионе: выход за эти рамки нужно было согласовывать с Москвой.
«Кулацкая» операция была самой массовой операцией НКВД периода Большого террора, но не менее жестокими были и так называемые «национальные» операции. НКВД выпускал приказы об арестах поляков, немцев, латышей, эстонцев и представителей ряда других национальностей. В регионах арестовывали людей по этим «линиям» (далеко не только представителей указанных национальностей), сшивали в альбомы и отправляли на рассмотрение «двойки» в Москву. «Двойка» — комиссия из двух человек: начальника НКВД и прокурора.
— Что стало предметом вашей защищенной недавно в МГУ диссертации?
— Социальный портрет репрессированных в годы Большого террора, построенный на основе региональных Книг памяти — мартирологов с краткими биографическими справками на людей. Я посчитала социальные характеристики жертв террора в пяти регионах РСФСР и сравнила их между собой.
— Долго считалось, что больше всего пострадала от террора советская элита — военные, ученые, врачи. Когда стало понятно, что это, мягко говоря, не так?
— Это стало очевидно после открытия архивов в 90-е годы, с тех пор, как мы узнали о массовых операциях против «антисоветских элементов», о «национальных» операциях НКВД. Историки, правозащитники, работники архивов и просто энтузиасты стали собирать данные о репрессированных и составлять на их основе Книги памяти.
Сейчас абсолютное большинство этих книг переведено в электронный формат, и «Мемориал» объединил их в единую базу данных. Сейчас легко найти информацию из них на сайте «Мемориала» или воспользовавшись поиском проекта «Открытый список».
Хотя процесс составления Книг памяти начался в 1990-х, к сожалению, они пока есть не во всех регионах. А там, где они есть, они не всегда полны. Например, в Москве есть только отдельные Книги памяти по местам расстрелов репрессированных, а единой нет. Это серьезная проблема как с общественной, так и с научной точки зрения, ведь крайне важно понять, кого репрессировали непосредственно в Москве и Московской области под контролем центрального аппарата НКВД.
По моим оценкам, сейчас в базе данных «Мемориала» около трети репрессированных в годы Большого террора. Осталось найти еще две трети.
— Лимиты на репрессированных спускались сверху или была инициатива на местах?
— Приказ о «кулацкой» операции подспудно инициировал своего рода социалистическое соревнование. Понимая, что есть возможность повысить лимиты и «перевыполнить план», регионы стали запрашивать повышение лимитов, соревнуясь между собой. Играла свою роль и кадровая политика. Например, когда в регионе сменялся начальник НКВД или партийный руководитель,
он хотел доказать, что тоже преуспеет в этой сфере, и начинал разворачивать новую кампанию арестов.
— То есть в арестах врагов стремились преуспеть так же, как в уборке пшеницы или в чем-то другом?
— Это действительно так, в показаниях бывших чекистов, которых после окончания операции арестовали, мы видим следы этого «соцсоревнования». Вот, например, фрагмент письма бывшего томского чекиста, впоследствии арестованного, Сталину: «[C сентября 1937 г.] УНКВД НСО [Новосибирской области] стало спускать периферии «контрольные» цифры на аресты, называвшиеся «минимум», так как давать результаты ниже их запрещалось. Например, Томск получал неоднократно такие контрольные цифры на 1500, 2000, 3000 и т.д. [Возникло] «соревнование» — кто больше арестует».
Крупные чекисты, начальники УНКВД Московской области А. Постель и А. Радзивиловский после ареста на допросе показывали: «...Ни наркома, ни его ставленников не интересовал вопрос — откуда берутся эти как в булочной испеченные десятки и сотни террористов, что собой представляют эти арестованные в большинстве коммунисты, рабочие, служащие и военные, что это за планы подготовки терактов, часто без оружия, кто их направлял, причины и другие моменты, которые ярко бросаются в глаза, но этим никто не интересовался...»
— Где был центр принятия решений, какова роль лично Сталина?
— Безусловно, эта операция проходила под контролем Сталина, под его контролем она была начата, под его контролем была завершена. Соблюдалась практика утверждения центром увеличения лимитов, хотя ряд исследователей обращали внимание, что не все эти согласования были задокументированы.
Анализируя динамику арестов в разных регионах, я видела, что, например, когда какой-то области разрешили увеличение лимита или проведение определенной «национальной» операции — за этим сразу шло увеличение числа арестов. Процедура была не такой хаотичной, как может показаться, некоторый контроль был.
Однако не стоит забывать, что окончательное решение, кто будет арестован, а кто нет, принималось на региональном уровне, и не последнюю роль в этом играл каждый отдельный следователь. Поскольку во время Большого террора приговоры в большинстве случаев выносились внесудебными «тройками» и «двойками»,
естественно, ни о какой следственной работе и доказательности речи не шло.
Сотрудники НКВД арестовывали человека, собирали на него какие-то материалы, запрашивали справки, «допрашивали» или фальсифицировали показания свидетелей. Все это откладывалось в следственном деле. Причем чем дальше, тем более скудные были эти дела. Я, например, сравнивала количество листов в следственных делах репрессированных в Москве и Московской области в 1937 и 1938 годах.
И если в 37-м году еще запрашивались какие-то справки, проводились дополнительные допросы, то в 1938 году дела становятся все тоньше, каждым человеком занимались все меньше, никакой доказательной базы уже было не нужно. Зачем что-то доказывать, если человек признал свою вину? Или если его «изобличают показания» ранее арестованных? Эти и без того скудные дела обобщались и выносились на «суд» «тройки» или «двойки». В следственное дело попадала только выписка из протокола «тройки».
Один маленький документик определял жизнь человека.
— Какова была роль доносов?
— Исследователи сходятся на том, что в период Большого террора доносы не играли существенной роли, потому что объем репрессий был таким большим, а работы у следователей так много, что разбирать жалобы граждан они просто не успевали. Хотя, конечно, бывало. Я видела дело одного пенсионера, на которого доносила племянница, проживавшая с ним в одной квартире вместе со своим мужем, ребенком и множеством других родственников.
Осенью 1937 года сотрудники НКВД изучили ее жалобу о том, что у пенсионера собираются «антисоветски настроенные элементы», но не дали ход делу, так как было ясно, что это бытовой конфликт.
Но уже в феврале 1938 года следователи, видимо, исчерпали другие возможности и все-таки арестовали его и через 18 дней расстреляли.
В ходе массовых операций в первую очередь арестовывали тех, кто проходил по каким-то картотекам НКВД, на которых хоть что-то было. Но довольно быстро эти люди закончились, у арестованных просили называть новые фамилии, называть новых мнимых шпионов под пытками и другими видами давления. Маховик репрессий все раскручивался, вовлекал все новых людей. Изучать доносы было бы слишком затратным по времени.
— Каков же усредненный социальный портрет репрессированных?
— Жертвами этих массовых операций были люди в основном неграмотные, малограмотные или с начальным образованием. По тем регионам, что я изучала, это 80–90%. В основном эти люди были из сельской местности.
По социальному положению это были в основном крестьяне — колхозники и единоличники, не состоявшие в колхозе, — и рабочие.
По тем регионам, которые я изучала, к этим категориям относились от 50 до 70% репрессированных. Было среди жертв репрессий и немало служащих, но среди них доминировали не управленцы, а рядовые сотрудники различных учреждений — бухгалтеры, учителя, врачи... Удивляешься, когда видишь, сколько учителей было репрессировано, например, в Башкирии, республике с не очень высоким уровнем грамотности.
В чем их обвиняли? Например, в том, что один из них
«вредительски преподавал учение детям 5–6-х классов», другая — «вредительски преподавала по предмету русскому языку и литературе».
— То есть эта машина совершенно не заботилась о том, насколько конкретный человек мог быть важен системе?
— Да, когда смотришь на списки репрессированных и изучаешь биографии, то понимаешь, что никто не был застрахован от репрессий. Попасть в эту машину мог любой человек — что из верхов, что из низов.
Какую-то своеобразную жестокую логику советского руководства восстановить, конечно, можно. Современные исследователи связывают начало Большого террора с двумя основными причинами. Первая — желание подготовиться к войне. Международная обстановка ухудшалась, в Испании шла гражданская война,
и власти боялись мнимой «пятой колонны», хотели избавиться от нее заранее.
С этим страхом явно связаны «национальные» операции. Вторая причина — желание «окончательно» и в корне изменить советское общество, освободив его от «неблагожелательных элементов». Это также могло быть связано со страхом войны или с пониманием того, что спустя 20 лет после революции общественного единения так добиться и не удалось.
— Как репрессированные отличались по национальному признаку?
— В основном разные национальности репрессировались соразмерно их долям в населении регионов. Однако очень жестокими были репрессии против лиц так называемых «инонациональностей» — поляков, немцев, латышей, финнов и ряда других национальностей. Операции против лиц этих национальностей имели огромный размах.
Например, в Карелии было репрессировано более 20% финского населения, то есть каждый пятый, при том что всего в Карелии было репрессировано 2% населения.
Лиц «инонациональностей» в регионах не только арестовывали чаще других, но и чаще приговаривали к высшей мере наказания.
— Что можно сказать про возраст репрессированных?
— Статистический анализ показал, что лиц старшего возраста гораздо чаще приговаривали к высшей мере наказания — расстрелу, чем лиц среднего возраста и молодежь. Этой жестокости может быть несколько объяснений. Во-первых, у пожилых людей можно было найти больше «пятен» в биографии, в дореволюционном прошлом. Во-вторых, в системе ГУЛАГа эти люди со слабым здоровьем, часто инвалиды, были просто не нужны.
Например, в московском архиве мне попалось дело 62-летнего Егора Суслова. 23 ноября «тройка» приговорила его к восьми годам заключения за «антисоветскую агитацию». Однако через четыре месяца вышло новое постановление «тройки», по которому его решили по тем же «основаниям» расстрелять. Между этими двумя постановлениями есть только один документ, который может пояснить, что же произошло, — «Справка на заключенного». В ней лаконичная характеристика:
«По определению медврача тюрьмы, Суслов вследствие старческой дряхлости является инвалидом».
По всей видимости, расстрелы инвалидов были обычной практикой. Согласно показаниям бывшего сотрудника НКВД М.И. Семенова: «[Начальник УНКВД Московской области] Заковский по этому поводу вызвал меня и… заявил, что надо будет пересмотреть дела по всем осужденным инвалидам на тройке и их пострелять». Заковский, по январь 1938 года возглавлявший НКВД в Ленинградской области, также добавил, что он «в Ленинграде весь такой контингент пострелял и возиться с ним нечего».
По данным исследователей, в феврале – марте 1938 года в тюрьмах Москвы и области было расстреляно более 1160 инвалидов.
— Как отличалась от региона к региону доля репрессированного населения?
— По количеству репрессированных относительно численности населения на первом месте был Дальневосточный край, на втором месте — Карельская АССР. В Дальневосточном крае было арестовано 61 тыс. человек — это 2,45% всего населения. Но нужно понимать, что население было достаточно молодым, и от взрослого населения этот процент получался еще выше. В среднем по стране эта степень составляла 0,9%. Из тех регионов, которые я изучала, меньше среднего было в Горьковской области (ныне Нижегородской) и в Башкирской АССР.
— Каковы гендерные особенности в статистике репрессированных?
— Женщины составляли от 4 до 8% репрессированных в регионах, которые я изучала. Женщин не только арестовывали, но и приговаривали к расстрелу существенно реже, чем мужчин. На мой взгляд, женщины имели такой низкий социальный статус,
что обвинения в шпионаже и вредительстве не воспринимались в отношении них всерьез даже в условиях того времени.
И, опять-таки, женщины были не очень нужны в ГУЛАГе, да и провоцировать беспризорность не хотелось — есть данные, что одиноких женщин арестовывали чаще, чем замужних. Если женщины и становились объектом репрессий, чаще это было связано с их мужьями, с их «инонациональностью» и религиозной принадлежностью (например, среди репрессированных женщин было много монашек).
— Как менялась длительность следствия в 1937–1938 годах?
— Пик репрессий, если судить по тем регионам, которые я изучала, приходился на конец 37-го года. И продолжительность следствия в 1937 году была гораздо меньше — дела быстрее обрабатывали и отправляли «тройкам». В 1938 году «обработка дел» репрессированных стала занимать больше времени. Но не из-за улучшения качества следствия, как уже говорилось выше. Вероятно, одной из причин была просто загруженность тюрем и органов госбезопасности.
Наконец, крайне затягивалось рассмотрение дел по «национальным» операциям. «Двойка» — это «Комиссия НКВД СССР и прокурора СССР», должна была рассматривать альбомы с именами сотен тысяч людей. Ясно, что это делалось без какого-либо детального рассмотрения.
Несмотря на это, к лету 1938 года в «очереди» на утверждение приговоров по «национальным» операциям было более 100 тыс. человек, процесс проходил в спешном порядке. Исследователь Владимир Хаустов приводит следующее воспоминание «одного из сотрудников» о том, как происходило утверждение дел: «Заместитель наркома Фриновский, выехавший в июле 1938 года на Дальний Восток, взял с собой в поездку альбомы, поступившие из тех областей, через которые должен был проезжать его поезд…
В комфортабельном вагоне Фриновский и его команда всю дорогу пьянствовали, включали патефон, слушали песни и под музыку принимали решения по альбомам,
которые затем на вокзалах или при посещении управлений НКВД передавали соответствующим начальникам».
— В свете того, что сейчас в обществе появился некий запрос на реабилитацию Сталина — в МГЮА вот табличку решили вернуть, — насколько важно поднимать эти факты и напоминать о них?
— Это безумно важно. Необходимо, чтобы отношение к людям в духе «лес рубят — щепки летят» было признано как безусловно ошибочное. Большинство людей, которые оправдывают Сталина, говорят,
что, дескать, да — кого-то затронули несправедливо, зато индустриализацию осуществили, войну выиграли и так далее.
Важно, чтобы люди знали о реальном масштабе репрессий и смогли восстановить память о тех, кто пострадал в те годы. Хотя бы назвать их всех по именам. Для этого нужно создавать новые Книги памяти и собирать данные о репрессированных.
Подписаться на:
Комментарии (Atom)